KZ

Главная страницаФестиваль педагогов
Шакарим Кудайбердиев
27 февраля 2019   

Зеркало подлинного счастья

На самой заре своей жизни, делая первые шаги, пытаясь произнести первые слова, я чувствовал привязанность к сверстникам, с которыми играл, любил их искренне, как родных братьев, увлекшись играми, забывал о еде и быстротекущем времени.

Мое безмятежное счастье! Невинные забавы, любовь к друзьям трепетная забота отца и матери, которую я ощущал, возвращаясь домой! Куда все сгинуло? Где это теперь?

В детстве мы то ли боялись, то ли робели старших, как-то сторонились их. О причинах такого отчуждения я тогда не задумывался. А теперь, кажется, понимаю.

...Однажды я обратил внимание, что взрослые ребята с азартом мечут альчики, бегают наперегонки, в лунные ночи играют в «белую кость». Игры их показались мне намного интереснее наших, малышовых – копание «колодцев», строительство «замков» из камней. Вскоре я примкнул к подросткам, стал играть в их игры. Вот это, наверное, и было моим первым слепым стремлением к счастью. У мальчишек дело редко обходится без ссор и потасовок. Стыдно, но я, бывало, запугивал детей бедных родителей тем, что «все расскажу отцу». Кем были мой отец и мои братья?– Богатыми, влиятельными людьми, правившими жизнью всего округа. Кто же не убоится их?

Но шло время, и, пресытившись играми, я невольно стал обращать внимание на юношей, которые одевались нарядно, бренчали на домбре, пели песни. «Ойпырай! – думал я завистью. – Вот оно, настоящее счастье!» Меня неудержимо влекло к ним, я тянулся за ними и вскоре превзошел многих в щегольстве, изящных манерах.

Невозможно вспомнить, невозможно описать все увлечения и переживания, выпавшие на мою долю.

Казалось, не успел я изведать до конца утех юности, как жажда нового счастья охватила меня. Оказавшись в кругу почитаемых всеми степенных мужей, посещая их собрания, прислушиваясь к мудрым речам и суждениям, я все больше убеждался: вот оно, подлинное счастье – счастье зрелого возраста, когда можно обрести вес и значимость в обществе, выявить свою «гражданственность», самоутвердиться.

Набираясь опыта, вникая в тонкости взрослой жизни, стал я сведущ во многих вопросах, но тут меня подкарауливало другое «счастье», именуемое богатством. Чем дальше, тем больше захватывало оно мое внимание, полонило волю. Жизнь без денег казалась мне блеклой и безрадостной. «Боже мой! – думал я самонадеянно.– Разве мне недоступно то, чего достигли другие?» Со всем жаром и энергией молодого сердца окунулся я в стяжательскую деятельность, достигнув и тут немалых вершин.

В начале, когда я довольствовался лишь играми в альчики, возникло в моей жизни одно занятие, которое я воспринял, как насилие над собственной волей. Неприятно признаваться, но именно оно стало причиной первой трещины в моей монолитной, безоглядной, светлой любви к родителям. Этим занятием было учение. «Учись, вместо того, чтобы играть в альчики», – твердили родители, мне же казалось, что они безжалостны и равнодушны, ибо отрывают меня от любимых игр, навязывает что– то неприятное, ненужное. Это было первым моим столкновением с действительностью, первым противоречием между желанием и неизбежным долгом.

Итак, обретая одно за другим многочисленные разнообразия «счастья», я стал кичиться перед теми, кто был слабее меня и всеми силами стремил­ся за теми, кто меня в чем-то превзошел. Было еще много всякого в захватывающей погоне за счастьем, всего и не упомнить...

Не стану утомлять вас подробностями, поведаю о последних своих размышлениях.

Однажды, откуда ни возьмись, посетила меня внезапная мысль:«Вспомни о прожитых годах».

Пришлось невольно задуматься: пленительное безоблачное детство сменилось отрочеством, неудержимо влекла, манила юность, незаметно для себя втянулся и во взрослую жизнь, стал холопом этой жизни, рабом нажитого богатства. Ничто больше не ждет меня впереди, отчего прошлое кажется невозвратимым совершенством, идеальным счастьем.

Теперь, полагаю, и смерть недалека. Осталось одно: встретить ее с достоинством. Немалого достиг я, чего же мне еще желать?

Так и решил: не было в моей жизни ничего счастливее детства. Потому что только в детстве не знал я горечи, не делал поступков, противных совести и вере. Но детство и юность теперь в далекой недосягаемости, и если суждено мне когда- либо еще испытать счастье, оно уже не будет наивно-истинным, ибо много в этой жизни неправды, глупой опрометчивости, малодушного отречения от совести и идеалов.

О зрелом возрасте, прикрывавшемся вероломным словом «гражданственность» и говорить не стоит. Суть ее, в моем понимании, не отвечала названию, гражданственность ощущалась мною как превосходство. Человеку не избегнуть потребности в богатстве, но добыть его из нечистот, не испачкавшись самому – немыслимо.

Ненасытное желание счастья все еще не отступало, наведывалась мысль о счастье новом, неизве­данном, без границ и ясных очертаний. Не имея четких представлений о цели, я зажмурился и шел по этой жизни, не разбирая пути, до тех пор, пока не стукнулся лбом о нечто твердое. Открыл глаза и увидел огромное зеркало, задернутое черным покрывалом, с надписью: «Зеркало подлинного счастья».

«Аллах милостив к просящим!» – обрадовался я и, откинув покрывало, увидел в зеркале согбенного, немощного старца с красными глазами, впалым беззубым ртом, морщинистым лицом, белой как снег бородой!.. «Кто ты?» – спросил я, оторопев от неожиданности. Старец, как будто насмехаясь надо мной, беззвучно шевельнул губами. Вглядевшись лучше, я узнал в нем самого себя!

«Ах, обманчивое счастье мое!.. Жизнь, прожитая напрасно!» – вскричал я и упал без чувств...

Очнувшись, увидел человека с суровым выражением лица, в белоснежном одеянии, который поддерживал мою голову.

«Аксакал! Взгляни еще раз в зеркало, но смотри не на свое отражение, а обрати внимание на эту супружескую пару с детьми».

Снова глянул я и увидел в зеркале богатых и знатных людей, юношей и детей, играющих в альчики, а дальше, в глубине, сидели муж с женой, рядом с ними дети, которых они целовали, миловали, баловали. Дети отвечали им трогательной лаской и нежностью.

Суровый человек в белом одеянии сказал:

«Аксакал, подлинным счастьем является любовь родителей к детям и непорочное сердце детей. Безупречно чистое сердце и самое возвышенное из чувств – любовь были даны и тебе. Не утратив чистоты сердца, сохранив целомудрие помыслов, неустанно творя добро и справедливость, принимая чужих детей как родных, ты имел возможность стать воистину счастливым человеком.

Те тревоги и испытания, что выпали тебе в поисках счастья, подобны усилиям охотника, преследующего добычу или уловкам торговца, ищущего быстрой наживы.

Ты разменял свою любовь и непорочное сердце на мирские блага и ложные устремления. Единственное, что осталось тебе – сохранить память о том, что случилось, на все немногие отпущенные тебе дни жизни. Как ни велико твое огорчение, оно, увы, бессильно что-либо изменить. Молись же, молись...»

Добавить комментарий



Комментарии (0)


Этот материал еще никто не прокомментировал.