Сабит Муканов

Мать я вспоминаю как сквозь густой туман. В памяти осталось только её лицо, а главное – её песни. У неё был красивый голос, и когда она затягивала какую - нибудь жалобную песню, я видел, как по щекам слушателей текли слезы. Внешний образ её я помню очень смутно: кажется, у неё было круглое скуластое лицо и добрые тёмные глаза. Говорят, что внешне я очень похож на мать, но вот характер отцовский.

Его я помню лучше, чем мать, хотя умер он раньше её. Был он высоким, худощавым, темнокожим, и то ли от того, что ему приходилось по целым суткам находиться в степи, под палящим солнцем, то ли уж уродился он таким, но лицо его выглядело не просто загорелым или тёмным, а попросту чёрным, как у негра. Даже волосы у него были, скорее, негроидные, чем монгольские. Усы же и волосы отца не брала никакая бритва. Болеть он начал рано. Я и помню-то его только больным. Может быть, именно от этого – куда же девать-то свободное время?! – он и слыл в ауле за­мечательным рассказчиком.

Вот помню, например, такое: в комнате тихо, темно, еле-еле горит, чадя и потрескивая, масляный фитиль, а отец сидит на лежанке и, обняв кого-нибудь из нас за плечи, что-то вполголоса рассказывает. И что бы он ни рассказывал, было интересно, страшно и занимательно. Я до сих пор помню одну отцовскую сказку про батыра и его молодую жену.

Другой рассказ, который я запомнил, был уже не сказкой, а именно рассказом.

Когда-то очень давно, ещё до моего рождения, завели родите­ли корову. Батрачил в ту пору отец у бая Курульдека, и стояла их юрта на его сенокосном участке. Место было дикое, пустое: степь, мелкий кустарник, а вдали лес. И вот однажды корова пропала: вы­гнала её мать утром, а пришла ночь, коровы все ещё нет. Отправился мой отец искать, а уж темень, совсем выбился из сил, хотел уж и домой поворотить, как вдруг услышал: ревёт корова. Ревела она глухо, отчаянно, не переставая, даже не ревела, а звала на помощь. Кинулся отец на этот рёв и увидел корову. Стоит она среди поля, рвётся, ревёт, а тронуться с места не может. Прицепилось к ней сзади что-то тёмное, длинное, большое и не пускает. Подошёл отец поближе и увидел: волк! Огромный серый волчина. Вцепился он зубами в коровий хвост, упёрся в землю лапами, и ни один из них – ни волк, ни корова – не могут сдвинуться с места. Отец был пастухом и знал, что волк – очень сильный зверь. Он отлично справляется с лошадью, может даже загрызть человека, но вот против крупного рогатого скота – вола, быка, коровы – он слабоват. Смирная, безответная бурёнушка смело идёт на волка один на один, и часто ему приходится спасаться бегством.

Отец кинулся на волка, схватил его за горло и стал душить. Зверь рванул коровий хвост раз-другой, и вдруг его челюсти разжались, и он прыгнул на отца. Оба они рухнули на землю.

Зверь вырывался, задыхался и храпел, а отец давил его всё сильней и сильней. Под конец затихли оба. Сколько времени прошло, неизвестно, но очнулся отец от крика. Открыл глаза и увидел – лежит он по-прежнему на звере, вцепившись ему в горло, а над ним стоит моя мать, плачет и колом лупит мёртвого волка по голове. Когда отца привезли домой, то оказалось, что всё его тело исполосовано как будто железными когтями – лапы даже умирающего волка страшное оружие! По совету стариков, отца завернули в ещё парную шкуру зверя, и так он пролежал месяц.

С тех пор отца и прозвали Мукан Волкодав. Говорили, что в молодости он был настоящим силачом. Такие обыкновенно участвуют в соревнованиях, получают богатые призы, их подвиги обрастают легендами. Но отец мой не совершал сказочных подвигов, не получал и наград. Всю жизнь батрачил, растил детей, и не было у него интересов важнее, чем семья. Так и умер безвестным бедняком: ни борцом, ни батыром, ни аульной знаменитостью. И похоронили его просто и бедно – так, как хоронили всех бедняков моего рода.

И только иногда, вспоминая его, старики говорили: «Да, силач, силач был Мукан. Никто не мог столько поднять на себе, сколько он. Никто, никто! А умер калекой. Вот судьба!»

Несколько слов о наших, так сказать, внутрисемейных отношениях. У отца было много детей, но ко мне он относился иначе, чем к моим 14-ти сёстрам. На вопрос, есть ли у него дети, он отвечал: «Нет» и только после моего рождения стал говорить: «Есть сын». Привязан отец был к своему единственному наследнику чрезвычайно. Он просто не мог жить без меня. Даже отправляясь на дальний сенокос, а для этого ему приходилось подниматься до зари, он обязательно в тот же день возвращался домой. Ночью я просыпался в его объятиях. «Шакыжан, – говорил он, целуя меня. – Мой Шакыжан!» (Шакы – ласкательное от Сабит). Иногда, впрочем, он брал меня с собой. Всю дорогу я мирно дремал, покачиваясь на его шее, а когда приходил в себя, то видел что-то очень необычайное: высоко светит солнце, трава гладкая, шелковистая и какая-то очень-очень зелёная, цветы сказочной раскраски, а над ними порхают бабочки. Я гонялся за ними целый день, а к вечеру уставал так, что просто валился с ног...

В ту пору отец уже был тяжело болен, работал медленно, надсадно, за­дыхался, часто останавливался и переводил дыхание. Под конец работы лоб у него был влажный, а рубаху хоть выжимай, даже пар, казалось мне, поднимался от неё.

Обратно с поля мы возвращались уже ночью. Я опять дремал на его шее, а он медленно, покачиваясь и что-то бормоча себе под нос, не то молился, не то стонал, ведь это был последний год его жизни…

Просмотры (174)